August 9th, 2017

ordo

"Лучше, конечно, помучиться" и "Работайте, братья".

Основополагающее отличие "европейских" героев от всевозможных "камикадзе" и "шахидов" заключается в том, что герой белого человека очень чётко разделяет признание чужой превосходящей силы и подчинение ей.

Для "камикадзе" выигрышем оказывается собственная смерть в правильном расположении духа, в правильный момент. Он заранее смирился с тем, что превосходная вражеская сила справится и с ним. Между самим "камикадзе" и теми, кто отправляет его на смерть, действует негласный договор - мы тебя вздрючиваем до прописанного в священных текстах экстаза, даём бомбу и вперёд, чтобы ты попал в рай (это твоя маржа), а ты для нас реализуешь некую тактическую ухватку, которая нормальным людям не по зубам и, например, прихватываешь с собой дюжину врагов (это наша маржа).

Такое возможно только с теми, кто по каким-либо причинам не способен задать вопрос "ну и что, что он сильнее? Помирать теперь, что ли?" "Европейский" героизм - это отказ сдаться, когда уже понятно, что схватка проиграна, хотя до того драка с нашей стороны шла в расчёте на победу/ничью, жизнь до ста лет, ордена и девчонок, вешающихся на шею, когда вернёшься. Героизм белого человека - это изначально Муций Сцевола, который был ассассин, а в пределе Зоя Космодемьянская (в её случае, наверное, не девчонки, а парни или парень).

"Камикадзе" и прочие "шахиды" вызывают у меня, белого человека, отторжение тем, что они согласны умереть заранее - до того, как станет ясен итог столкновения, в котором они участвуют, и до того, как их частное положение станет безнадёжным. Эта предопределённость, она для роботов - и "камикадзе", претендующие на звание человека, на деле исполняют функцию нескольких датчиков и пары плат с довольно примитивной схемой.

Отсюда из-за ложной ассоциации "чужих" со "своими", которой подвержены все люди ("они думают так же, как мы"), следуют две вещи.

Во-первых, условно "европейская" сторона, подвергшаяся террористической атаке, ассоциируя дикарей с собой, предполагает, что противная сторона всерьёз рассчитывала/рассчитывает на победу: мол, у врага есть какие-то аналитические построения, которые можно оспаривать, на предмет которых можно переговариваться и проч.. То есть условно "европейская" сторона предполагает, что очередной аллах-бабах есть аргумент на идущих втайне или потенциально возможных переговорах о границах и законах, в то время как в пределе такое вообще может быть "я дурак/у меня рак, я хочу попасть в мусульманский рай, на вашем сайте за смешные деньги предлагают бомбу и/или автомобиль с забытыми ключами" - и всё.

Во-вторых, условно "террористическая" сторона, ассоциируя белых людей с собой, тупо "в лоб" пытается увеличить объёмы/частоту разрушений/потерь своими терактами - мол, "белые люди увидят, что мы круче их, и сделают ку, как мы бы сделали". В действительности сколь угодно заметные теракты приведут всего лишь к сколь угодно неуклюжему усилению мер безопасности на уровне "лучшие программы распознания лиц уличными телекамерами и электрошокер на каждом столбе". Да, мы признаём, что вы можете сделать нам больно, и будем от этого защищаться, однако те, кто призывают выслушать вас, так и останутся маргиналами, а наше противодействие исполнению ваших терактов со временем выведет зависимость их результатов от затрат к горизонтальной асимптоте. Даже если к уступкам пытаются вынудить каких-нибудь французов... Вторая мировая в фильмах встречается чаще, но в Первую мировую эта публика показала, что умеет держаться.

Я думаю, что эти две ошибки со всем спектром следствий мы ещё долго продолжим лицезреть в новостях, кинофильмах и аналитических обзорах.

Спасибо за внимание.

ПостСкриптум. Ах да. "Работайте, братья" в исполнении даргинца при всём моём прохладном отношении к народам Кавказа не могут быть классифицированы иначе, как манифестация именно что европейского мировоззрения (он, проиграв, согласился говорить на камеру, он отказался сказать нужное врагу); это слова белого человека, европейца, героя, которыми, полагаю, и я, и любой мой читатель могли бы гордиться. Такое не может не радовать; остаётся только надеяться на распространение (или подтверждение распространения) этого мировоззрения в регионе.