Джагг (17ur) wrote,
Джагг
17ur

Category:
  • Mood:

Немного фэнтези. И вновь про орков.

Времени нет выдумывать дивные новые миры. Поэтому в рассказе под катом дело происходит в том самом Средиземьи, вдоль и поперёк истоптанном тружениками пера, авторучки и клавиатуры. Не знаю, когда происходит это дело, но, наверное, это и неважно.

Орк.

Звали его Углук, в честь не одного героя не одной войны, а прозвище у него было Измором. Прозвище он заработал давно, когда сумел в одиночку завалить здоровенного лесного быка: ранить с помощью тщательно подготовленных ловушек, а потом гнать и беспокоить, пока тот не умер от потери крови и напряжения сил, притом возле самой ограды поселения.

Поселение попировало на славу, однако бык понадобился Углуку из-за костей, а не из-за мяса. Огромный бычий череп Углук преподнёс отцу той, что за три луны до смерти быка подарила ему оберег. Старик был резчиком по кости.

Из-за быка свадьба состоялась на луну позже Союзных дней, потому что подарившая оберег долго дулась на Углука.

Сколько его ни спрашивали, зачем понадобилось тянуть, Углук отвечал «нет подарка без отдарка», и больше от него ничего не добились, разве что согласия на то самое прозвище.

Поселение знало Углука Измором мужем тихим, до поры покладистым и очень основательным. Согласно прозвищу он ко всему готовился заранее, никуда не спешил и постоянно был чем-то занят.

К сорока годам глава поселения велел Углуку идти с ним, главой, на Небранную поляну, говорить о торговле с соседями. К тому времени глава уже отошёл от обиды на появление в поселении ещё одного резного бычьего черепа и приглядывал себе смену.

Потому словокрутам, что сочиняют героические песни, нынче, пять лет спустя, многое пришлось бы выдумывать.

Те, прежние Углуки, влёт прибивавшие вертлявых эльфов, нерушимо стоявшие против закованных в сталь гномов и вертевшиеся в пляске смерти по одному против дюжины людей, непременно выли от горя так, что слышно было на день пути, давали страшные клятвы и увечили себя.

Нынешний Углук, не воя, первым делом убедился, что живых в поселении и вправду не осталось.

Большинство смерть настигла за общим столом. Это и на самом деле была смерть, а не какой-нибудь «долгий холодный сон» из смешных и страшных баек. И дворовая, и домашняя живность, и самый обычный тлен подтвердили это. Немного понадобилось времени Углуку, чтобы понять – причиной такой смерти стали яд либо колдовство, а в колдовство он не верил.

Вот с ядом сходилось. Те, кто поменьше, помоложе и полегче, умерли сразу, многие ещё и с улыбками на лицах. Из остальных многие успели встать, кто-то пытался изрыгнуть съеденное, а кто-то, похоже, хотел добраться до места почётного гостя. То пустовало, и тел, принадлежавших незнакомцам, в поселении не было.

Хоронить мёртвых Углук не стал. Убил весь оставшийся день, чтобы затащить тела в мужской и женский дома, и разложил там деревянные резные плашки, что старухи кладут в могилы. Поджечь дома Углук собирался, вернувшись с охоты на пришельца. Нечего сейчас было пускать дым в ясное небо.

Если верить следам, то пришелец был один, и явился он в поселение восемь дней тому назад, когда сам Углук только начал обратный путь с Небранной поляны, размышляя, как разъяснить главе поселения, впавшему с возрастом в подозрительность, новые обмены от городской торговой братии.

Отравил пришелец поселение семь дней назад, на торжественном ужине. Если он тогда же увёл детей, то ведёт или несёт их на закат, в ближайшие земли, где есть людские поселения, ибо нигде ещё ему места нет. Быстро он идти не может, будь он хоть эльфом. В Буреломье не сунется. А значит, его можно перехватить, а то и подстеречь в Плохом Месте, возле летнего брода через Реку.

В здешнем краю Ничейных земель через Плохое Место шли все известные пути. Кого там только не зажимали, если верить словокрутам. Брод в Плохом Месте был бродом только для ухватистых местных поселенцев и для тех, кто внимательно слушал их объяснения, а не для городских изгоев. Сколько яростных стычек, достойных сказаний, здесь случилось. Правда, на серебро за уши изгоев городская сторожевая братия была скупа и каждый раз норовила обмануть.

Всё это Углук обдумывал и припоминал, обыскивая, разглядывая и обнюхивая гостиный бездворник. Ничего такого, что отличило бы пришельца от всякого другого гостя, Углук не нашёл. Если не считать отравы, конечно.

То, чем отравили почти всех в поселении, он увидел сразу, когда осматривал трупы: какое-то зерновое печево с самым что ни на есть завлекательным запахом. Ломти валялись и на столе, и на утоптанной земле. Ни птицы, ни звери печева не тронули. Ненадкусанных ломтей Углук не нашёл. А то, что нашёл, завернул в ткань, взятую из дома главы, и спрятал в походный мешок.

То ли собственный яд пришельца не брал, то ли у него было противоядие. Совсем малышей пришелец травил уже жёваным печевом, запихивал в рот. Похоже, дети гибли до того, как глотали угощение. Почему двоих детей пришелец забрал с собой, оставалось загадкой. Может быть, он хотел убедить преследователей, что будет путешествовать медленно, и попросту спрятал трупы где-нибудь поблизости.

В «может быть» Углук верил ещё меньше, чем в колдовство.

Углук оставил небранный ятаган с врезанным в рукоять знаком поселения, взял свой, без знака. Ни щита, ни брони не взял, потому что шёл не на войну, а на охоту. Взял лук с запасной тетивой, колчан со стрелами, длинную прочную верёвку, потайную накидку, а над походным поясом повязал пращу.

Еды из погребов Углук не брал. Не потому, что дал клятву не есть до того, как мщение состоится, а потому, что признал пришельца существом страшным и умным, а значит, с того сталось бы отравить всю оставшуюся еду в поселении.

Если запоздало спохватиться, так пришелец мог бы сесть в засаду, зная об отсутствующем Углуке, и дождаться его, опрометью бегущего к распахнутым воротам под пустыми сторожевыми вышками.

Поэтому покидал поселение Углук Измором с другой стороны, перемахнув через частокол. И первые сутки по лесу шёл весьма осторожно.

Те словокруты, что обитают в городах, где полно меди, железа и камня, где есть прозрачное и цветное стекло, где людей, гномов и уж тем более эльфов не видывали сотни лет, не очень-то жалуют героические песни словокрутов из лесных, полевых и речных поселений близ Ничейных земель. Городские говорят, что у поселенской братии древние герои только дерутся и вопят. Зато эти, городские, вволю бы понасочиняли про то, что переживал Углук на пути к Плохому Месту. Про то, что он вспоминал, про то, что чувствовал, и про то, что хотел сделать с пришельцем.

Что бы ни переживал Углук на лесном пути, к Плохому Месту он добрался без нежданных проволочек, всего через два с половиной дня. В одиночку обустроить настоящую засаду не было никакой возможности. Поэтому Углук, потратив остаток светлого времени, убедился, что никто тут недавно не перехаживал, а потом, убедившись, что не оставил ненужного следа, засел в виду брода под накидкой и стал ждать.

Верь Углук в везение, он бы решил, что ему повезло. Опередил пришельца он менее, чем на сутки.

Пришелец развёл костёр в нескольких перестрелах от Реки, не озаботившись утаить огонь. То ли для того, чтобы обогреть и накормить горячим детей, то ли за тем, чтобы приманить и убить тех, кто случайно оказался рядом. Пришелец был не дурак, чтобы идти вброд в Плохом Месте ночью, а Углук был не дурак, чтобы пробовать ночью подобраться к этому костру. Может, те, прежние Углуки из легенд и оставались, если доживали до сорока пяти, проворными следопытами и опасными бойцами, но нынче – не тогда.

Утром дул сильный ветер, так что тумана не случилось. Поэтому Углук ещё издали увидел, что пришелец был эльфом.

Конечно, Углук до того никогда не видел живых эльфов. Три десятка лет тому назад, когда молодёжь поселения отправили на выучку и Присягу, он видел бальзамированные тела в Музее Столицы. Эльфы сохранились намного лучше гномов, а от людей так вообще остались только чучела, латаные пчелиным воском.

Длинное дорожное одеяние с головной накидкой не давало возможности подробно описать пришельца, понадобись такое для рассказа. Даже думать про пришельца, как про «него», одеяние оснований не давало – кто его знает, как оно у эльфов.

Однако одеяние не могло скрыть, что пришелец оказался ростом на две головы выше Углука. Сколько этому помогала длина тонких костей, а сколько – неестественно прямая осанка, оставалось только гадать. Та же осанка никак не страдала от поклажи на спине – а к дорожной клади там какими-то ремнями были приторочены оба ребёнка.

Дети вели себя тихо. Похоже, спали.

В одиночку выйти на эльфа казалось делом безнадёжным. Как учили Углука, и как повторяли все, кто пел о прежних войнах, эльфы были сильны и вёртки. Они всё время прыгали и кувыркались, и это никак не мешало им с невероятной точностью метать стрелы и всякие мелкие заточенные железки, которые ножами-то назвать было трудно. Их Углук тоже видел в Музее.

У эльфов были прямые тонкие мечи – у этого тоже торчала рукоять из-за скатки на плечах. Длинный лук был закреплён слева от поклажи, и Углук догадывался, что достать его для эльфа – мгновенное дело. Колчан Углук распознал не сразу из-за непривычной формы, тот сперва показался ему маленьким щитом.

Углук дождался, пока пришелец не снимет детей со спины и не станет приглядываться к броду. Должно быть, к поселению он шёл той же дорогой, хлебнув воды и лиха, а в поселении ему успели сказать, что брод тут непостоянен из-за дна и течения, и камни на дне каждый раз видны другие.

Пели, что у эльфов невероятно острый слух, но Река с её камнями дело громкое, так что Углук подобрался на уверенный выстрел из охотничьего лука.

Спроси кто Углука, он ответил бы, что первым выстрелом гордится больше, чем вторым. Первая стрела ударила в большой круглый камень на берегу, одну из меток брода. Ударила в сторону, скрытую от эльфа, так что тот, дёрнувшись и обернувшись, отскочившей стрелы не увидел и застыл на несколько мгновений, пытаясь понять, откуда донёсся резкий и неуместный здесь звук. Второй выстрел стал возможным в эти несколько мгновений и полностью отвечал охотничьей мудрости: не надо думать, когда целишься.

Обе стрелы несли железные наконечники, оба наконечника были широкими жилорезами. Стрелу с наконечником-шилом Углук пускать не стал по трём причинам: во-первых, на спине у эльфа оставалась какая-то широкая и плоская дорожная сума, и кто знает, пробьёт её стрела или нет, а во-вторых, в преданиях неоднократно поминались тонкие прочные доспехи. Наконец, в-третьих, Углук очень хотел узнать, почему эльфа приняли в поселении.

Так что вторая стрела угодила эльфу под левое колено. Тот упал сразу и завозился, пытаясь встать.

Боем это никто бы не счёл, разве что оголодавший словокрут при бедной городской харчевне. Углук Измором охотился на опасную и живучую дичь. Когда-то давно он наполовину привёл, наполовину загнал лесного быка к поселению. Сейчас он всего лишь хотел, чтобы эльф потерял способность защищаться до того, как умрёт.

Всего стрел было шесть. Ответных не полетело ни одной, потому что третий выстрел таким же жилорезом разорвал тетиву эльфийского лука. После стрел случились стремительное сближение, сильный, от души удар лежачего по голове и верёвка.

О живучести эльфов легенды говорили правду.

- Ты! – сказал эльф, открыв глаза. Изо рта у него текла кровь.

Углук ничего не ответил. Пока эльф лежал без сознания, Углук успел понять, что лежащий ему знаком.

Городской из тех, с которыми Углук торговался на Небранной поляне, сказал бы что-нибудь вроде «такое казалось невозможным», но Углук верил тому, что видел. И, веря, скрутил бесчувственную жертву покрепче. Если осанка начнёт возвращаться к обычной, а кости сокращаться… хотя тут дело скорее в суставах… то петли могли ослабнуть. Слово «оборотень» Углук слышал в паре легенд, только там речь шла о медведе.

Отрастут ли у эльфа обычные зубы и ногти, надуются ли мышцы, сузятся ли глаза и потемнеет ли кожа, Углуку было нелюбопытно. Может быть, да – и тогда уж совсем понятно, как он явился в поселение. Может быть, нет – и в поклаже найдутся подделки, подкладки и краска.

Вряд ли глава поселения с его старческой подозрительностью пустил бы неподдельного за ограду. Даже если того когда-то звали Уфтак БезВолка, и он, разругавшись с родичами, ушёл из поселения в город, учиться. Ушёл уже взрослым, лет пятнадцать тому назад.

Прозвище БезВолка он получил из-за довольно смешной истории во время Присяги, когда спросонья запутался в проходах Крепости-Опоры и при ежесумеречном построении оказался на Срединной площади в рядах полевых поселенцев с их спутниками-волками.

Теперь этот муж оказался эльфом, хотя мог возвращать себе обычный облик. Или наоборот, привычным обликом для него стал эльфийский, а прежний вид требовал от него усилия воли или каких-нибудь трав и настоек. Поклажу эльфа Углук пока не обыскивал.

- Дети… - проговорил бывший БезВолка. – Они… только они…

- Знаю, - ответил Углук. Пока эльф был без сознания, Углук осмотрел детей, безразлично к шуму Реки спавших чем-то вроде «долгого холодного сна». – У них выпали зубы и облезают ногти.

- Выпали клыки… и облезают… когти, - выдохнул эльф. – Дети… вернулись обратно. К свету.

- Что ты подсунул нам, когда мы праздновали твоё возвращение? – спросил Углук. – Как оно называется?

Эльф закашлялся. Углук решил, что смеяться, будучи смертельно раненым – дело глупое.

- Лембас, - сказал эльф. – Лембас… на валинорских травах.

Углук наморщил лоб.

- Валинор недостижим, - неуверенно проговорил он. Вот уж о чём песни и легенды упоминали редко.

Эльф вновь закашлялся. Похоже, ему на самом деле было весело.

- Они… вернулись. За нами… осквернёнными тьмой. Поселения на… закатных берегах. Белый… камень. Песни… не ваш рык. Знания… доброта… жизнь.

Городской наверняка взялся бы переспрашивать, не веря. А словокрут, так и вообще… Углук молчал. По-настоящему было любопытно, как Уфтак, решившись уйти, прошёл к закатным берегам через людские земли. Своим умом добрался, или его кто-то принял и провёл. Однако вряд ли признается. Соврёт.

- Ты хоть знал, что народ помрёт от твоей отравы? – наконец спросил Углук. Эльф широко раскрыл глаза, и это выглядело очень странно.

- Какая… разница, - ответил он. – Другой... народ. Есть мы… те… кто снова… могут… стать эльфами. Есть те… кого убьёт тьма… пустила корни… поколения… не примет… валинорского света. Дети… стали… остальные… безвозвратны.

- Ты не понял, - терпеливо сказал Углук. – Ты заранее знал, что твой лембас может убить почти каждого? Или тебе не сказали?

- Какая… разница, - повторил эльф. – Принявшие тьму… чужие… пусть мрут. Дети… двое… ты их убьёшь… тварь.

Углук покачал головой и сделал два коротких приставных шага – так, чтобы его тень упала на лицо эльфу, и тот не увидел бы, когда Углук замахнётся.

- Это не я их убью, - сказал Углук. - Это ты их убил, если они теперь без валинорской отравы не могут.

На этот раз эльф закашлялся сильно, так что изо рта полетели красные сгустки. Похоже, это был торжествующий смех.

- Могут… они… теперь… не вы. В самом… начале… из эльфов… сделали… тьмой… теперь… для вас… отрава.

- Да слышал, - сказал Углук. – Значит, могут. Хорошо.

- Ты… зверь. Никчемный… – Эльфу становилось всё труднее говорить, но говорить хотелось. – Ты… не был… на закатных берегах. Эльфы… жизнь… которой вы… лишены. Звёзды… одежды… дома… сады… уют… песни… шум моря… улицы… ветер… хруст… лембаса… Творец… за них… а вы… все… кто не…

В Творца Углурк верил только перед очагом, которого теперь лишился. На охоте или на переговорах вера в Творца была неотличима от веры в удачу и вела к поражению.

Углук подумал, о чём ещё можно спросить обречённого, чтобы не нарваться ни на ложь, ни на одержимость, и ни до чего не додумался. Бессмысленно было стыдить эльфа смертью родичей, считая нерождённую внучку… сам-то он надеялся на внука, но женское гадание напророчило девочку.

- Давай молись, - сказал Углук Измором. – Я подожду.

Эльф, бывший Уфтак БезВолка, молчал. Может, и в самом деле молился. Вернулся к свету, отрешился от древней скверны, и сейчас… Углук опять наморщил лоб, вспоминая. Вроде они бессмертные, только отсиживают где-то свой срок между жизнями, как городские пьяницы в яме. Или врут словокруты.

Убил эльфа Углук с одного удара, а вот чтобы отсечь голову, пришлось потрудиться. Какое-то время после этого Углук сидел, глядя на Реку, на её закатный берег. Думал. Дел у Углука было полно, и нужно было разобрать их по важности.

Останки эльфа похоронить, но так, чтобы потом раскопать. Голову взять с собой на Небранную поляну, там будет торговая братия, они отвезут и голову, и детей, и самого Углука в город.

Чтобы сжечь дома самому или разобрать трупы с чужой помощью, придётся подождать, и вот это больно. Если по-настоящему выть от боли, то разбудишь детей, каким бы странным сном они ни спали, и потому выть не надо.

В городах есть особые бездельники, учителя учителей, помешанные на всяком новом знании. Дадут серебра, будут расспрашивать, отправят за телом – как бы ещё не с братией от самого Командования.

За детьми тоже нужен пригляд. Сейчас они спят как убитые – похоже, следствие валинорского яда. Становятся эльфами, лишаются зубов и ногтей, вытягиваются и светлеют. Проснутся, захотят есть и пить. Посмотреть поклажу эльфа, а собранный в поселении лембас давать только в крайнем случае, если эльф соврал, и они без него не могут.

А если не соврал, и они могут, то однажды вернувшиеся к свету, избавленные от скверны дети вырастут. Они придут в те прибрежные поселения, о которых говорил мёртвый эльф. И их там примут, потому что они будут выглядеть своими.

- Нет подарка без отдарка, - сказал Углук в никуда, почти неслышно за шумом Реки. И принялся расстёгивать ремни на плоской походной суме эльфа.



Tags: литература
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 54 comments