Джагг (17ur) wrote,
Джагг
17ur

Category:
  • Mood:
  • Music:

К вопросу об идеологии. О чём, собственно, речь.

-1. Как и обещал, я возвращаюсь к теме идеологии. В предыдущем тексте я прикинул, что нужно современному российскому обществу в этом плане: не потому, что мне было откровение с вострубившими ангелами, а потому, что я увидел тот уровень, на котором эту тему поднимают нынешние «большие люди», и решил, что этого никак не достаточно.

Ранее я предположил, как могла бы сказываться на обществе деятельность современных государственных структур, решающих задачу присутствия идеологии в обществе. Ниже я предположу примерный список тем, ограничивающий тексты, артефакты или поступки, которые могли бы попадать в поле зрения этих структур. Грубо говоря, о чём именно идёт разговор, когда рассуждают на идеологические темы.

0. В доме висельника не говорят о верёвке. В доме канатоходца, подозреваю, этот предмет тоже обходят молчанием. Поднимать тему идеологии в РФ – да ещё с позиции читателя, а не писателя – выглядит чем-то достойным Лариона Ларионовича Суржанского. История, тяжёлые воспоминания, всё такое…

И тем не менее. Призыв «учиться, учиться и учиться» подразумевает ведь не только прилежание за партой, но и добросовестность ex cathedra. Вещью естественной здесь смотрятся требования того самого читателя к тому, что, собственно, читать – про что должны быть учебники, какие темы должны быть подняты текстами, составляющими «тело» идеологии.

Нужен список вопросов, на которые тот или иной единственно верный «-изм» должен ответить. Ответить сколь угодно просто или сложно, с непоколебимой уверенностью в собственной правоте или с хитро бегающими глазками – но должен. А иначе, извините, это не идеология, а развлечение. Тоже неплохо, но не то.

1. Я вот и попробую огласить такой список, пожалуй. Откуда я его взял? А вывел из зиновьевского определения «идеологии», приведённого в предыдущем тексте и сопоставленного зиновьевскому же описанию «общества». Оно длинно для копирования в блог. Можно найти в «Идеологии партии будущего», например.

Принцип тут весьма простой: если в том описании есть какие-то сущности, то вопросы (от казённого человека или от собственной совести) должны помочь идеологу найти границы этих сущностей, их форму. Помощь в заполнении этих форм «единственно верным» содержанием идеологу уже не нужна. Сам справится, для того он и трудится, для того и живёт.

Пункт первый и главный. Граница между материальным и нематериальным аспектами (группами свойств) общежития. Это можно облечь в самые разные, в том числе возвышенные формы, однако сам запрос сводится к следующему.

Вот у нас есть общежитие. Куча людей, которые используют кучу вещей, чтобы как-то пыхтеть в этом мире. Мне нужно правило или набор правил, по которым я мог бы достаточно легко и просто отделять наблюдаемые мной эффекты общежития, порождённые людьми, от наблюдаемых мною эффектов общежития, обусловленных вещами.

Ага, «достаточно легко и просто» может статься неподъёмной ношей для человека: «пусть святой отец решает, у него лайков куча, а я как он!..» Ага, сама граница может проявить себя расплывчатой и непостоянной: рабство, эксплуатация, человекоподобие по тесту Тьюринга, степень ответственности отдельно взятого разума за инстинкты и рефлексы отдельно взятого тела, степень устойчивости отдельно взятой личности перед процессами в масштабе мировом или историческом… да мало ли.

Тем не менее. Если Вы посадите друг напротив друга двух достаточно упорных сторонников разных идеологий, не желающих опускаться до мордобоя во славу, то сколь угодно прилежное выяснение отношений завершится именно здесь, на границе между материальным и нематериальным аспектами человеческого общежития, проведённой по-разному. Здесь будет «ground zero», «save as» и конец дискуссии.

Более того. Пресловутая «системность» (не путать с «верноподданностью») того или иного идеологического учения надёжнее всего может быть оценена через постоянство этой границы в нём. «Системность» сводится к тому, что «правило или набор правил» выдают более или менее схожий результат для разных людей в одном и том же общежитии примерно в одно и то же время. Если «системности» нет, то в этом результате всегда можно будет указать на противоречия, которые увидят окружающие, а не только Ваш собственный комплекс неполноценности.

Впрочем, это не повод путать «системность» с «истинностью». Истинность к идеологии вообще отношения не имеет.

Пункт второй. Границы религии, науки, культуры и идеологии в общежитии, в его нематериальном аспекте. Все эти явления претендуют на один и тот же ресурс. Более того, первые три отпочковались от идеологии с усложнением задач по обслуживанию «менталитетного аспекта» (по Зиновьеву) человеческих общежитий.

Полагаю, что читатель знаком с советским подходом к снаряду, когда марксистское учение было a priori записано в науку, а религии в месте в общежитии было отказано. Один из возможных вариантов со своими достоинствами и недостатками. Главный из недостатков, точнее, его следствие: идеология до сих пор считается чем-то неполноценным, а то и постыдным сравнительно с теми же религией, наукой и культурой – до такой степени, что сами идеологи часто не спешат признаваться, что работают именно с идеологией.

Замечание о расплывчатости и непостоянстве границ применимо и здесь. Кроме того, общественные явления (скажем, спорт) могут быть сложными, включая в себя, например, идеологическую и научную составляющие одновременно. Идеология здесь получает запрос на правила распознания, классификации и анализа таких явлений, доступные обывателю.

Пункт третий. Первые два пункта определяли, «что такое идеология» с точки зрения некоторого идеологического учения, претендующего на успех. Это необходимость. Любое идеологическое учение, чтобы получить шансы занять обывательские умы, должно ответить на вопросы из этих двух пунктов: неважно, сделает оно это открытым назидательным текстом в обложке с золотым тиснением (предпочтительный для меня вариант) или предоставит обывателю возможность гордо бросить «да тут и так всё понятно» в адрес политиков, дискутирующих в телешоу или никому не известного сетевого автора.

А вот дальше начинается собственно миссия идеологии: постановка человеку понятий о самом себе и о своём природном и социальном окружении.

Важно понимать, что во множество понятий, намеченных к постановке в рамках некоторого идеологического учения, могут входить понятия, полученные и освоенные людьми в рамках не только собственно идеологии (тем более не только в рамках отдельно взятого идеологического учения), но и религии, искусства или науки, однако отбор этих понятий, их сопоставление и установка связей между ними отождествляют это множество именно с идеологией. Так же, например, наука может изучать религию или культуру, используя понятия, честно наработанные в этих сферах, с совершенно другими целями.

Далее я применю зиновьевское описание человеческого общежития («человейника»), чтобы получить список ожидаемых тем для идеологических текстов. Напомню, что тексты более повинны задавать правила для получения сколько-нибудь полезных ответов, чем перечислять эти ответы: в общежитии современной сложности последнее – путь в никуда.

Вот эти темы. Их сравнительная важность с порядком перечисления не связана, её выстраивают и обосновывают в самом учении, так что в разных учениях комбинации могут быть самыми разными.

Во-первых, это граница признанных некоторым учением способов воспроизводства членов человеческого общежития. Можно ли воровать детей, клонировать их и так далее, и почему. Манкурты, янычары, мигранты, «семейные ценности», тесты Тьюринга (хотя они и в пункте первом пригодятся) и проч..

Во-вторых, это границы карантина, остракизма, «cancel culture», отдачи в рабство и прочего такого же. Вопрос прочности связей на разрыв. До каких так со своими можно (отказывать им в общении), а с каких так уже нельзя, и почему.

В-третьих, это разделение труда, само понятие о границе между различными делами как частями общественного производства.

В-четвёртых, это понятие о границе между разными социальными позициями: как одну социальную позицию можно отличить от другой? Ага, «да тут и так всё понятно», как и в предыдущем вопросе. Ну-ну.

В-пятых, это вопрос соответствия «в-третьих» и «в-четвёртых», то есть вопрос о взаимной зависимости смены занятий и смены социального положения. Обычно его задают несколько по-иному: «что я должен делать, чтобы подняться среди людей». Дракона убить, что ж ещё-то.

В-шестых, это отличие частных усилий по сохранению или разрушению человеческого общежития вокруг себя от остальных частных человеческих усилий. У него тоже есть обывательское изложение: «на что я готов пойти из-за окружающих». Дракон жив ещё?

В-седьмых, это территориальный вопрос: как установить отличие «своей земли» от всего остального трёхмерного пространства.

В-восьмых, это внутриобщественные границы минимально необходимого вещного производства и потребления, их отличие от всех остальных совместных занятий. Определение ассортимента, регламент распределения предметов потребления, отношение к изменениям в технологии производства. Предельно подробные и очень разнообразные ответы на эти вопросы ходят в именинниках у экономоцентричных идеологий. Я бы предложил и классифицировать их по ответам на этот вопрос, но они же с вилами на меня бросятся…

В-девятых, вопрос политической самостоятельности, основанный на понимании различия между внутренним и внешним принятием решений по управлению общежитием.

В-десятых, вопрос минимизации и контроля изменений общежития из-за внешних воздействий, неважно, стихийных или осмысленных.

В-одиннадцатых, это вопрос внутренней идентификации – даже не список признаков, которые отличают «своих» от «чужих», а правила поиска и генерации таких признаков. Список здесь будет приложением, пособием наглядным, «что получилось».

Наконец, в-двенадцатых, это вопрос внешней идентификации – те же правила, но применённые к иным общежитиям вокруг.

Итого семнадцать вещей (перечисленная дюжина и пять, упомянутые в первых двух пунктах), на которые я лично стал бы смотреть, анализируя чьё-либо мировоззрение, своё собственное в том числе, или составляя какое-нибудь «единственно верное учение».

2. Это для начала. А дальше ещё веселее: вопросы сравнительной важности этих семнадцати вещей в конкретном изводе «единственно верного», вопросы меры их присутствия и взаимной зависимости в тех или иных групповых практиках… причём не вообще, а именно «в данной человеческой общности» и «в данных условиях», ибо с течением времени и ходом истории сравнительная важность и взаимная зависимость этих вещей меняются. Рискну утверждать, что сам «ход истории» сводится к протоколу этих изменений, ожидаемых и/или состоявшихся, но об этом как-нибудь в другой раз.

Однако и это ещё не всё. Изволите видеть, семнадцатимерный базис, когда каждому из перечисленных вопросов не может быть сопоставлена комбинация ответов на все остальные – это, мягко говоря, много, а для одного человека и вообще неподъёмно. А «единственно верное учение»… да хотя бы и не верное и уж тем более не единственное!.. подразумевает, что его пересказывают и объясняют малознакомым людям в сколько-нибудь приемлемое время сколько-нибудь понятными словами.

Чтобы такое стало возможным, приходится решать задачу сжатия, упаковки сообщения, когда сама возможность его передачи выглядит стоящей искажения в этой передаче. Называть достаточно отличные друг от друга вещи одними и теми же именами, выводить несуществующие, но удобные для вывода, запоминания и воспроизводства зависимости вещей, независимых друг от друга… «Надо смотреть». Это не наука, у которой такого ограничения нет, не религия, которая построена на таком искажении, когда в пределе всё объясняется одной-единственной «божьей волей», и не искусство, где автор не обязан отвечать перед аудиторией за правила построения своего сообщения.

С целью окончательно развеять остатки оптимизма напомню, что идеологические сообщения или идеологические составляющие сообщений претендуют на тот же конечный и ограниченный человеческий ресурс (время, внимание, ум), что и им подобные, то бишь научные, культурные, религиозные.

3. Я никоим образом не настаиваю на том, что приведённое мною выше разбиение на семнадцать тем должно составить некий канонический подход. Мне такое нравится тем, что я всегда могу объяснить, откуда я его взял. Зиновьевское описание «человейника» и «общества» как класса этих «человейников» мне представляется вполне разумным и практичным, идея взять из него список тех важных вещей, понятие о которых должна ставить обывателю идеология – тоже. И уж тем более разумной и практичной мне видится сама необходимость понятного расклада по соответствующим темам для самодостаточных государственных структур.

Если кто-то с соответствующим обоснованием выдаст двадцать три темы, или сорок две, или хотя бы только десять – его право и, возможно, повод для дискуссии, хотя 42 я оспаривать не стану. Вот когда начнут говорить только о «самом главном», об одной-двух-трёх наинеимовернейше важных вещах и сущностях, перед которыми всё остальное – тлен и суета, тут я уже со своим полным правом заподозрю то самое сжатие без оглядки на искажение.

А вот без него, со слишком большим количеством тем каждый раз будет получаться вполне узнаваемая картина. Сложная, то есть очень составная практика, требующая значительного количества исполнителей, занятых её отдельными частями; малая, не гарантированная частная выгода от этой практики и любой её части; общая, хотя и неравномерно распределённая долговременная выгода, выраженная в удешевлении самых разных видов обмена в масштабах всей человеческой общности, где эта практика принята.

Иными словами, всё то, чем цивилизация отличается от её отсутствия. За что обыватель государство и терпит, даже если сам себе в этом не признаётся, преисполненный общечеловеческой гордыни.

4. И отсюда уже вывод, а то и призыв: государственное отношение к идеологии, к порождаемой ею в человеческой общности совокупности явлений должно быть столь же сложным и избирательным, сколь и к науке, культуре/искусству, религии. Со всем разнообразием, со всеми запретами и поощрениями. Пренебрегать этой задачей, экономить на ней – самоубийство. Это потеря цивилизованности. За этим общежитием придут.

Сложным и избирательным без того показного отрицания, которое считается comme il faut «на западе» и маскирует постановку людям единообразного и… опять же по Зиновьеву, и я с ним согласен… упрощённого мировосприятия. Сложным и избирательным без советской попытки сэкономить через развитие «единственно верного» учения за счёт пренебрежения всеми остальными – то есть через усложнение фрагмента за счёт упрощения целого.

И я понимаю, что в современном читателю российском обществе отношение к науке и/или к культуре и/или к религии (в зависимости от завихов читателя) вряд ли сойдёт читателю за эталон, за образец для подражания и за предел мечтаний.

Тем не менее, глядя на все эти «божьи промыслы для великой России», я рискну утверждать, что с идеологией у нас хуже, чем с любым из этих… конкурентов. И повторять мантры про лимит на революции утешит разве самого повторяющего до тех пор, пока извне не появится такое объяснение окружающего обустройства, которое поднимает и ведёт за собой. Тогда останется только вздыхать о потерянном рае.

Ах да, в доме висельника не говорят о верёвке.


Tags: идеология, общество, теория, футуризм
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 18 comments